February 4th, 2010

трип

Память предков

На фото мой дедушка. Он был профессиональным фотографом. У него была старая кассетная фотокамера с фотопластинами, деревянный треножник и много разных вещей, которые помогали ему в работе. Я видела как он печатал фотокарточки и делал эффект размытия, затенения и проч. не в фотошопе, а под увеличителем на фотобумаге. Две его фотографии с послевоенным городом Сталинградом. Там есть тень от фотографа, это дедушка. Жаль у меня здесь нет другого его портрета, где он с длинными волосами и с папироской, очень эффектный. Он работал фотографом-ретушером и делал ретушь по негативу кохиноровскими карандашами. Был душевным человеком, жалел пьяниц, любил животных.
 



Мой дедушка был фотографом. У него была деревянная тренога-штатив, на которую он навинчивал камеру с чёрной матерчатой гармошкой. Я видела, как он вставлял фотопластины в  аппарат, артистичным жестом снимал крышку с объектива  и, сделав плавный полукруг, возвращал её на место. При этом фотографируемые должны были не мигать и смотреть в объектив. Когда дедушка нацеливался, он накидывал на голову  грязную, как мне казалось, серую тряпку, чтобы не засветить фотопластину. Это напоминало игру в прятки, и очень нравилось мне. Дедушку приглашали снимать на свадьбы, похороны, что меня очень удивляло. Оказывается, любая фотографическая память в те времена, даже загробная, была очень ценной. Я не любила смотреть фотографии с утопающими в цветах гробами и плачущими  родственниками, мне было не по себе, но очень хорошо их помню, потому что фотолаборатория с красным фонарём и фотоувеличителем была у нас дома.

Дедушка всегда ходил в соломенной шляпе (мы жили в жарком климате), с палочкой. Одна нога у него была короче другой на 10 сантиметров – последствия полиомиелита. Так объясняла мама, она была врачом. Сам дедушка названия своей болезни не знал, он даже не окончил школу из-за неё, но слыл в нашем городе образованным человеком. Он был председателем товарищеского суда (кивалой, как это называется на блатном жаргоне), и часто можно было слышать, что мужики, разрешая какой-то спор, кричали: «Пойдём к судье! Пойдём спросим у судьи!» Он пользовался у них авторитетом. Хотя сам он никогда не пил водку, охотно давал деньги в долг своим приятелям-пьяницам. Бабушка его ругала за это очень громко, я слышала.

Один раз воспитательница детского сада сама привела меня домой. Она знала, что я живу не с родителями, а  у стариков. И о чём-то они с дедушкой перекинулись словами. Потом она тайком меня спросила: «А кто твой дедушка, кем он работает или работал?» Я сказала, что он профессиональный фотограф и работал в тресте – так называлось серое кирпичное здание неподалёку – она была разочарована моим ответом, я прочла по её лицу. Она сказала задумчиво: «Твой дедушка очень душевный человек». Я раньше не слышала, чтобы употребляли это слово – душевный, но поняла, что это что-то хорошее, тёплое.

Дедушка рассказал, что в один ответственный момент, при групповом снимке, у него не сработал фотоаппарат, сломался спусковой механизм, и он вынужден был сказать «щёлк» и сделать вид, что всё нормально. Дедушка был очень щепетилен в вопросах работы и имел золотые руки. Он многое мог делать руками: паять, резать стекло, вырезать из дерева, чинить часы, пришивать подмётки к ботинку. Это был настоящий мастеровой человек. В детстве у меня были игрушки его изготовления – деревянный человечек с двигающимися руками и ногами, переворачивался на перекладине. Всё было выточено из дерева. Бабушка рассказывала, что во время войны они были в эвакуации (у дедушки был белый билет), и женщины (мужиков не было) звали его Исай – дамский угодник. Они несли ему прохудившиеся кастрюли, лопаты, - он всё паял и чинил. Звали моего дедушку Исаак Львович Рутицкий.

У него были большие карие глаза на выкате. Дедушка часто плакал, когда смотрел телевизор, был  впечатлительным. Я считаю, что это его качество передалось мне – я тоже часто плачу в кино, театрах, концертах…



пять лет, пять космических зим и привычка смотреть фотографии
в тяжёлых альбомах, коробках, накатанных с содою
на стёкол квадратики в виде земной эпитафии
природе, событиям, людям с изменчивой модою…

они выплывают из рамок и ласково щурятся
когда тот фотограф смешной, занавешенный тряпочкой
лишь руку отставит с затвором и на небе хмурятся
любимые им облака переменные серою шапочкой

рассеянный свет очень мягок и ретушь доверчива
ложится легко, незаметно, втирается в линии,
в улыбку, глаза или в то, что немного засвечено,
чтоб всё без изъянов, а небо – бездонное, синее.

старинный треножник, штатив - отражение в плоскости
реки под названием «жизнь» от рожденья до вечности
и ретушь сродни фотошопу на грани возможности,
что светом небесным дарована, сверх человечности.